Сергей Зелинский
Главная Биография О творчестве Поэзия Статьи, монографии Песни на мои стихи рассказы Марианны Зелинской Фотоальбом Ссылки
© Все права защищены.Сайт оптимизирован под разрешение экрана 1024 x 768 Pixel.

Назад в оглавление.
Скачать роман полностью в формате Word

С. Зелинский.<<Иллюзия реальности.>> Роман

ИЛЛЮЗИЯ РЕАЛЬНОСТИ



"... человек, заблудившийся в самом себе, скоро замечает, что попал в какой-то круговорот, из которого нет выхода; мысли и чувства в нем мешаются, и он в отчаянии перестает, наконец, сам понимать себя".
Серен Кьеркегор


Ч А С Т Ь I

Глава 1

Викарий Германович Гершензон, высокий, худой, с живыми бегающими глазами и (если не контролировал) такой же речью - думал о своей жизни.
Точнее, даже нельзя было сказать, чтобы он о ней думал. Ему и так все было понятно. Понятно, например, что жизнь его давно уже взяла тот крен, от которого совсем невозможно избавиться. И остается подчиняться её суматошному бегу. Бегу -- в никуда. Без стремления догнать, а то и перегнать кого-то. И без видимого окончания пробега.
Его давно уже это не волновало.
Было ему сорок два года. И он считал себя глубоким стариком.
Виной тому - его психика. Причем психика - как не что-то абстрактное (и в иных индивидах - неразличимое даже). Нет. Викарий Германович более чем кто-то другой, знал о психике многое. А о своей психике он знал все.
Был он литератор. Прозаик. И даже то, о чем писал - уже как бы говорило само за себя.
Викарий Германович принадлежал к так называемым 'абсурдистам'. Правда, так его окрестили всевозможные критики (кто-то первый выдал этот перл - остальные лишь подхватили). Сам же Викарий Германович считал себя, скорее, реалистом. Тем 'реалистом', который описывает бытие человека с позиции своего искаженного мира. Хотя вполне может быть, не мир искажен, а их психика.
Впрочем, с Викарием Германовичем трудно было спорить. Он вообще принадлежал к тем редким людям, которые на 'красное' - говорят 'белое'. Считая так. И даже не пытаясь убеждать в этом других, принимая как должное то, что те не соглашаются с ним. Оставляя, как говорится, за собой право на правду, о которой, быть может, даже и распространяться не следует.
Что до психики Викария Германовича - то она действительно была больной. Или, - странной. Загадочной. Психикой, не вписывающейся в шаблоны нормальности и оттого непонятной окружающим, которые за глаза насмехались над Викарием Германовичем, и от которых он всячески стремился избавиться.
Он вообще достаточно внимательно относился к собственному кругу общения. Стараясь до невозможности сузить его. И, - нужно заметить, - Викарий Германович добился успеха. Было всего два человека, с которыми он общался постоянно: Николай Андреевич Бурляев - музыкант и Владимир Сергеевич Венгеров - энтомолог. Правда, это общение было достаточно своеобразным. Они вполне могли не видится месяцами; а потом проводить вместе несколько дней подряд. Но говорить о какой-то дружбе было бы явно преждевременно. Если и была таковая - то носила она ярко выраженный индивидуальный оттенок. Специфический, можно сказать. И уж никак не включала в себя каких-то распространенных и свойственных дружбе стереотипов. Стереотипов:
В отношении всей троицы можно было сказать, что то, что у них вызывало ярко выраженный протест (неприятие, гнев), - были именно стереотипы. А так же распространенные нормы поведения и привычки.
Среди каких-то черт, свойственных всем троим, можно было заметить одну ярко выраженную особенность: они явно выделялись на фоне так называемой среднестатистической массы. Впрочем, попав в толпу, вряд ли кто выделил бы в ней хоть кого-нибудь из этих троих. Внешне они ничем не отличались. Но по своему внутреннему укладу - каждый был индивидуальностью. (Хотя, быть может, индивидуальность эта была связана с какой-то внутренней неустроенностью, что ли?..).
Николай Андреевич Бурляев. Музыкант. Музыкант, правда, весьма своеобразный. Будучи неплохим пианистом, - он умудрялся аккомпанировать и выступлениям поп-артистов, и играть классические произведения.
Первое было для денег. Второе - для души. (Хотя вполне может быть и наоборот. Сам Бурляев, например, все время уходил от этого вопроса. И сам же, - причем, - в разных ситуациях, - говорил все время разное).
Бурляеву было - как и Гершензону - сорок два года. Среднего роста, обычного телосложения, Николай Андреевич с первого взгляда производил впечатление нервного человека. Правда, на людях он держался. Но в душе -- был истеричен, пуглив и мнителен, и уже отсюда (как защитная реакция) - заносчив, иногда - груб, и при всем при том: с невероятно развитой уверенностью в собственную гениальность. В этом, впрочем, он весьма был схож с Владимиром Сергеевичем Венгеровым. Который, быть может, и действительно был неплохим психологом. Но сам себя считал чем-то навроде полу-Бога.
Венгерову было тридцать семь. Был он высок. Аристократически красив. Богат. И болен. Психически болен. Но старался это умело скрывать. Да и заболевание-то, так себе. Пшик. Легкая форма невроза с налетом параноидального бреда, благодаря которому, быть может, возвеличивался Владимир Сергеевич - в том числе в собственных глазах - до невероятности. Являя пример: Впрочем, у нас еще будет время поговорить о нем. А пока заметим, что все трое - держались друг друга. Хотя дружба-то действительно была весьма странная. Например, когда собирались они все вместе - то бросалась в глаза их - ненависть - друг к другу. А присмотревшись, можно было заметить, что больше всего, конечно, ненавидел всех Венгеров. Хотя, опять же, сама ненависть была какая-то скрытная. Может быть даже - только подсознательная. Потому что уже в другие моменты - питал Венгеров невероятную слабость к своим приятелям. Принимаясь возвеличивать их таланты. И тогда Бурляеву и Гершензону приходилось слегка остужать пыл Венгерова. Потому что, с одной стороны, им становилось стыдно. А с другой, - они казались себе и вовсе подлецами. Этакими - негодяями и самозванцами.
Однако, все было бы ничего - в смысле, так и жили бы наши герои, ничем по сути не отличаясь от десятков других в чем-то патологичных натур, - если бы не объединила всех троих - одна, по сути, - утопическая идея: изменить мир.
Причем, 'изменить' его они хотели не просто так, а самым что ни на есть кардинальным образом. И в этом будущем преобразовании породнились и Гершензон, и Бурляев, и Венгеров удивительнейшим образом.
А идея была такова. Рассудив, что каждый человек, по сути, носит маску (своеобразный образ, в который входит при контактах с внешним миром) - наши герои решили бороться с этим. Добиваясь, чтобы люди стали самими собой.
То есть - без какой-либо игры.
Цель по истине уникальна.
И, пожалуй, настолько же нереальна, в своем осуществлении.
Но, быть может, особенностью (о которой мы забыли упомянуть) всех троих было то, - что никто из них никогда не пасовал перед трудностями. Но уже это, в свою очередь, было бы излишне банальным, если бы не заметили мы, что каждый из них: любил создавать эти самые трудности. На случай если тех, по каким-то причинам, не случалось.
Вероятнее всего нашим героям вполне можно бы было - начать с себя. Но себя мы, к сожалению, чаще всего и не замечаем.
Ими был выработан своеобразный план. По которому, прежде всего, необходимо было найти тех, на ком, собственно, и должен был проводиться задуманный эксперимент. И вот тут - пришла первая трудность.
Сложность состояла в том, что как-то ненавязчиво следовало не только найти 'желающих', но и сделать так, чтобы те не догадались о том, что их выбрали в качестве испытуемых.
Решено было искать среди знакомых. Но, поразмыслив, Гершензон, Бурляев и Венгеров пришли к выводу, что среди их знакомых - желающих найти невозможно. По причине - отсутствия: знакомых.
И вот здесь бы, наверное, следовало задаться им вопросом: почему подобное могло произойти? Но если б они задались этим вопросом (а они - не задались), - то ответ лежал бы на поверхности. Просто раннее вся троица сделала казалось 'все возможное' - чтобы ни у кого из них - не только не было друзей (впрочем, дружили они только друг с другом, а значит, другие 'друзья' вроде бы и не нужны были), но и даже не было тех, кого можно было бы причислить: к товарищам, приятелям, знакомым: Не было никого. Так, какие-то шапочные знакомства. Но они потому и шапочные, что:
В общем - 'испытуемых' среди знакомых не было. А брать кого-то со стороны?.. Ну, вряд ли это было бы возможно? С первым встречным-то?..
И тут кому-то из них (Бурляеву?) пришла идея - 'экзаменовать' друг друга. Ну, хотя бы (попытка преодоления 'отвержения' идеи) - временно. Так сказать, - для опыта. В смысле, - пока не наберется этот самый опыт. А потом:
- А потом - ничего не будет, - высказался с привычным скепсисом Гершензон (идея действительно Бурляева?.. Или Венгерова?..).
- Мы же разругаемся друг с другом, - поддержал его Венгеров (значит, действительно, Бурляева:).
- Или изменимся настолько (что же он боится?), что не сможем противостоять нападкам других, - Гершензон.
Чтобы не приводить излишнее количество ненужных цитат, высказанных нашими героями, скажем, что к единому мнению друзья так и не пришли. Каждый приводил собственную точку зрения; причем, Гершензон и Венгеров как-то быстро объединились против Бурляева; и в своих убеждениях приводили столь неоспоримые доказательства своей 'правоты', что Бурляев поймал себя на мысли - что еще немножко - и начнет противоречить себе. Отстаивая - точку зрения - недавних оппонентов.
Друзья согласились, что предложенная идея - была неудачной.
Но это нисколько не приближало их к началу эксперимента.
И тут, должно быть, Гершензон предложил 'идею', которую все на редкость дружно приняли.
- Я предлагаю, - проговорил он, по привычке опустив глаза и нарушив затянувшееся молчание (наступившее после 'опровержения' последнего довода), - я предлагаю (глаза мучительно читают ответ в узорах паркета - 'заседание' было в квартире одного из 'друзей'), - подобный эксперимент считать неудачным. И прекратить его. Признав - несостоявшимся. (Следовало заметить, что Викарий Германович иногда заговаривался, зная за собой подобную привычку, он иногда замолкал на полуслове, но сейчас, видимо, решил все же закончить). - А потому: а потому: значит: ну, в общем: так сказать, - хм, кхе-кхе, кха: кха: хм, значит:
- Значит, - следует искать вам, друзья-приятели - чем стоит заниматься дальше, - по-своему закончил фразу друга Венгеров.
- Ну, что-то вроде того, - пробурчал Гершензон.
- Ладно, - попытался взять ситуацию в свои руки Бурляев.- Я предлагаю возможные сомнения унять весьма тривиальным способом:
- Я пить не буду, - перебил Венгеров.
- Сомнений можно избежать, - по-другому пытался закончить собственную фразу Бурляев.
- Да сомнений никаких и нет, - вмешался Гершензон.
- Одни лишь недоразумения, - согласился Бурляев, осознав, что, в принципе, друзья правы.
Все трое дружно закивали головами (точнее - Бурляев подхватил).
- А быть может, все же начнем с себя?- неожиданно произнес Бурляев.
Но его уже не слушали:


Глава 2

Гершензон

Викарий Германович Гершензон был поистине уникальным человеком. Правда, вся его уникальность сводилась к невероятной внешней запуганности. Точнее - такое он производил впечатление.
Этот высокий, худощавый (даже должно быть слишком худой) человек всегда чего-то боялся. Был он почти всегда неуверен в себе. Голосом обладал - тихим. Манерами - обходительными. Но в тех же самых манерах (так сказать, - первопричина) читалась больше скромность и боязливость, чем какая бы то ни было обходительность.
Он словно изначально боялся обидеть другого. А потому, - предпочитал больше молчать, чем говорить.
Гершензон был умен. Закончив с отличием литературный институт, Викарий Германович вскоре понял, что толком-то ничего и не знает. А все его умения (на талант он даже не замахивался) - сводились к написанию коротких рассказиков, которые периодически печатали в журналах. Так и не решившись (предложения были) - на издание отдельной книги. Сборника рассказов, например. (Помимо рассказов Гершензон эпизодически писал стихотворения. Которые, впрочем, безжалостно сжигал - уже на следующее утро после написания).
Кстати, заметим, что утро было для Гершензона самым печальным временем. Его мозг не успевал так быстро отойти после сна, и все вокруг казалось ему настолько отвратительным, что следовало, наверное, и вовсе - не вставать с постели. А то и - не просыпаться.
В отличие от того же Бурляева, который, испытывая по утрам схожие трудности научился кое-как справляться с ними, Гершензону всюду мерещились враги и злоумышленники. Он вообще никому не доверял. А если какое-то доверие и было - уже через время оно сводилось к яростным обвинениям в адрес "доверителя".
Правда, что до нападок - были они исключительно мысленные, почти никогда не воплощавшиеся в реальную действительность. Но и этого хватало. Тем более, что переживал после этого Викарий Германович ужасно. Болел. Душевно. Но если кто другой в схожих ситуациях способен был "спасаться" алкоголем - то Гершензон "не употреблял". А потому - носил весь полученный негатив в душе.
Причем, подобное никогда не проходило просто так. И уже через время, - у Викария Германовича начиналось, как он называл, следствие перенесенного. То есть, появлялись тревожности и какое-то необъяснимое беспокойство. И как следствие уже этого - различного рода фобические состояния.
Надо заметить, что страх, по сути, можно было отнести к весьма благодатным моментам. Благодатным в том смысле, что почти всегда страх, в конце концов, когда-нибудь заканчивается. Потому что - распознается - причина страха. (А если мы знаем, чего бояться - страх уже не так важен. Он исчезает).
Иное дело было с тревожностями. Своеобразный невроз тревожности (в котором, порой, круглогодично находился Гершензон) - неким таинственным образом накладывал отпечаток на всю его жизнь. (Если рассматривать жизнь - как цепочку отдельных ситуаций, происшествий, эпизодов - жизни). Делая Викария Германовича этаким застенчивым субъектом, который не только совсем не знал, что ему делать с этой самой застенчивостью, но и страдал - от наличия ее - невероятно.
В отдельные минуты застенчивость достигала своих максимальных вершин, вершин (зашкаливала). И тогда Гершензон превращался в какое-то подобие шлюпки, попавшей в шторм. И в эти мгновения он совсем не принадлежал себе. Полностью подчиняясь воле людей - встречавшихся (порой - случайно) на его пути.
Он не имел своего мнения. Не был способен принять решение. Создавалось впечатление, что он вообще не знал никакого правильного решения. Подчиняя себя - воле других. И что на самом деле в этом было больше - подчинения или безразличия - не знал и он сам.
Можно было подумать, что Викарий Германович просто махнул на себя рукой. И, в принципе, так это и было. Страдал ли он от этого?
Страдал! Но и изменить ничего, ни ситуацию, ни себя, (а лучше - и то и другое), не пытался. Точнее, он пробовал,-- но у него ничего не получилось. Да, может быть, и не пробовал, а лишь - попробовал. И почти тут же признал - что все бесполезно.
Смирившись, Гершензон даже почувствовал улучшение. С него (как будто) снялась какая-то часть тревоги. И если она (конечно же) не исчезла, - то переноситься стала значительно легче. Гершензон как бы убедил себя, что так и нужно. И ему действительно стало легче жить.
Да, по сути, он особо-то никогда и не переживал. Скорее, - воспринимал как должное. Однако, видимо в душе (где-то в самых глубинах) Гершензон все же испытывал неудовольствие от такого своего поведения. И это выражалось в своеобразный протест. В виде, например, вспышек немотивированной агрессии, ярости, которые он, конечно же, подавлял. Но что из этого на самом деле выходило - можно было судить хотя бы потому, что после - Гершензон страдал еще больше. Заглушая свои страдания - обвинением себя. И в этом - был весь Викарий Германович Гершензон. Человек - боль; человек - страдание; человек - изгой. Потому как считал он лучшим - спрятаться, закрыться, уйти в свой внутренний мир. И как можно меньше - туда кого-нибудь допускать.
А потому и прослыл - чудаком. Но изменить себе - не мог. Не хотел. Не был - способен.
Но, словно чтобы исключить проявление к себе излишней жалости, у Гершензона где-то внутри включались особого рода механизмы защиты, выражающиеся в ярости.
Тех вспышках ярости, которые случались все чаще, и от которых Викарий Германович, казалось, совсем и не думал избавляться. А то и наоборот, - нисколько и не пытался сдерживаться, выплескивая накопившиеся эмоции, порой, в самый неподходящий момент. И тогда Гершензон производил впечатление злого, агрессивного человека, с которым совсем невозможно было "договориться"; и который, собственно, и на человека-то похож не был.
:::::::::::::::::::::::::::::::::.
Литературные способности, которые в какой-то мере все же присутствовали у него, делали агрессию достаточно язвительной для случайных оппонентов.
Сдерживаться же Викарий Германович был не намерен. И в такие минуты он бессознательно угадывал в противнике то, что того больше всего тревожило, - и бил исключительно по этим точкам. Не давая опомниться, вставить слово, постепенно превращая жертву - в полное ничтожество. Причем убедительность его выступлений порой действительно была такова, что эту самую ничтожность чувствовала не только сама жертва, но и случайные слушатели (очевидцы, прохожие:), и даже - что было совсем уж невероятным - и сам Викарий Германович, который, стоит заметить, очень переживал за свои же слова.
Правда, переживания эти были на другой день. И к самой недавней ссоре как будто бы и не относились. Ну, точнее, относились, конечно; но с каким-то иным, тайным и загадочным, смыслом. Стоило пройти какому-то времени - и как будто исчезала главная составляющая основа недавнего конфликта; вернее - не исчезала, а забывалась. Викарий Германович почти даже и не замечал этого. Не обращал внимания. Не мог - обратить внимания. Потому что - в его воспаленном воображении - рисовались все новые и новые причины, оправдывающие не только уже случившийся конфликт, но и тот, который может случиться в будущем. Словно давая Гершензону карт-бланш на скандалы. Точнее - на беспрепятственное выражение собственных эмоций, которыми он постоянно был переполнен.
И невозможно было его остановить.
И трудно было с ним договориться.
Да, - по сути, - и невозможно.


Глава 3

Бурляев

Николай Андреевич Бурляев был таким же, как и Гершензон (если иметь в виду внутренний психический расклад).
Однако, он все же таким не был. (Ну, или был, но не до конца). Потому что в какой-то мере научился справляться со многими своими "качествами", которые с легкостью можно было интерпретировать как "комплексы". Да, по сути, этими самыми комплексами они и были (ложась в копилку общей закомплексованности), - но в каком-то, если можно так сказать - "неполном" варианте: то есть, было и начало, и середина, и конец (в различных вариантах конфликтов); но в том-то и дело, что сами внутренние конфликты - были неполными.
Другими словами, как раз и были только: или - начало, или - середина, или - конец. А продолжения - не было. Так же как и не было чего-то того, что позволило бы связать три разрозненные части - в одно целое. Например, у Бурляева, как и у Гершензона, был страх. Но страх был какой-то - специфический. И - на непродолжительное время. Он мог неожиданно начать бояться ожидания наступления страха. И тогда он почти испытывал всю гамму чувств подобного состояния, но: само состояние - не наступало. То есть тревожность (более всего и напоминающая ожидание наступления страха) была. Но ни во что она не выливалась и проходила сама собой. Когда (вот что никогда не получилось у Гершензона) Бурляев - просто забывал (о своей тревожности).
Он словно неожиданно начинал неосознанно думать о чем-то другом.
И увлёкшись чем-то новым,-- напрочь забывал о старом.
Или, например, - так же неожиданно, - на Бурляева накатывала волна всепоглощающей скорби. Ему вдруг становилось "неприятно жить". Все казалось невероятно мрачным, лишенным какого бы то ни было позитивного начала. Окружающий мир казался (исключительно) черно-белым. И, - словно, - не было будущего.
А потом все проходило. Так же внезапно, как и начиналось.
Причем, зачастую проходило настолько, что Бурляев напрочь забывал о случившемся. О каких-то, казалось, только что испытываемых тревогах, волнениях, беспокойствах. Являя пример открытого, и устремленного в будущее человека. Человека, преисполненного радости и любви. Будущее, которого - вырисовывалось в самых прекрасных, радужных, чистых и светлых тонах.
А причин для беспокойства - уже как вроде бы -- и не было вовсе.
Что можно было отметить в характере Николая Андреевича Бурляева - так это его явную неуверенность в жизни.
Он словно никак не мог (или не был способен) адаптироваться к ней. Не знал - с чего начать. И это незнание - с легкостью подменяло мотивационную составляющую его поступков. Так что, -- стоило Бурляеву начать проявлять какую-то активность, как он тут же попадал в какие-то невероятно нелепые ситуации, выставляя себя - порой - полным идиотом.
Например, случилось как-то ему поехать на летний отдых. И, несмотря на то, что из Питера ходили поезда до Анапы, Новороссийска и Адлера, Бурляев решил усложнить себе задачу - и остановиться на отдых в Туапсе.
Ну, в принципе, не такая уж и сложность. Вполне можно было добраться до ближайшей к Туапсе "конечной станции" (Новороссийск) и оттуда - на автобусе или такси. Или до Краснодара - и оттуда тоже - на автобусе или такси.
Толком не решив, как он будет действовать, Бурляев решил купить билеты до Новороссийска. Но на вокзале какой-то прилично одетый молодой человек, представившийся кассиром, неожиданно предложил ему билет на прямой поезд до: Туапсе.
То, что такого поезда просто не существует - Бурляев, в принципе, мог и не знать. Точнее - это вполне находилось в плоскости той прострации, в которой - почти постоянно - находился он. И, конечно же, узнав о своей ошибке (с требованием "подобного поезда" у начальника вокзала и извинениями перед ним - потом), Бурляев все же купил билет до Новороссийска. Причем, как оказалось, тот стоил намного дешевле того, что Бурляев покупал с рук.
По пути следования, поддавшись влиянию одного из попутчиков, Бурляев решил сойти на какой-то промежуточной станции, откуда - по словам того же попутчика - можно было легко добраться до Туапсе. И посмотреть бы Николаю Андреевичу карту. И узнать бы, что до Туапсе существует одна единственная дорога - вдоль моря. А с другой стороны - горы. И разве что - если только пробираться к Туапсе через эти самые горы. Но - не альпинизмом же собирался заниматься Николай Андреевич.
Ну, решил так решил. Но проблема, как оказалось, еще и в том, что поезд на той промежуточной станции стоит всего минуту. А с учетом "опоздания" - так и вдвое, втрое меньше. Но - Бурляев-то не знал этого! И решил сделать все обстоятельно. Сначала он спрыгнул вниз (до перрона его вагон не дотянул). Потом пошел искать "носильщиков" (три чемодана - ноты, инструмент, вещи - дожидались в купе), которых: которых на этой станции и не существовало вовсе. Но Бурляев и об этом не знал. А поезд, издав протяжный гудок (по нервам: по нервам:) тронулся.
Однако Бурляеву не удалось заскочить в вагон (так бы, может, судьба сама исправила ошибку). Все тот же "добрый" попутчик - ободряюще что-то крича Бурляеву (в шуме набирающего ход поезда уже и не разобрать было что), - сбросил ему два чемодана. Причем, - словно в соответствии с нелепым сценарием, - в вагоне остался чемодан с его вещами.
Но на этом "злоключения" не закончились. Впрочем, к следствиям подобного своего состояния Бурляев привык. И различные - сетования, раскаяния, крики - всегда быстро заканчивались. Более того, Бурляев даже научился как-то оправдывать свои ляпы. Сублимируя накопившийся негатив - в музыку. Он и тогда - стал играть на саксофоне. Быстро заработал деньги на обратный билет - и уехал в Питер, так и не отдохнув. До моря ехать ему как-то расхотелось.


Глава 4

Венгеров

Совсем другим был Владимир Сергеевич Венгеров.
В отличие от своих друзей, которых он считал откровенными неудачниками, Венгеров был человеком, который если и знал о своих недостатках, то за свои тридцать семь лет научился те тщательно скрывать, оправдывая это особой, только ему понятной, необходимостью.
Это был умный, расчетливый и (в отличие от Гершензона и Бурляева) достаточно обеспеченный человек. Большая часть богатства ему досталось от дяди, эмигрировавшего в Канаду и считающего своим долгом ежемесячно перечислять на счет Венгерова - пять тысяч долларов США. Плюс к ним - Венгеров и сам зарабатывал примерно столько же. Чего ему - заметим - вполне хватало на жизнь. При его - вполне обычных - запросах. (Загородный дом, квартиру и машину - дядя, уезжая, оставил племяннику).
Родители Венгерова еще лет десять назад уехали за границу. В США. (По-моему, штат Пенсильвания). Дядя же уехал в прошлом году. Жена Венгерова, забрав сына - которому сейчас было лет 18-19 -- еще лет семь-восемь назад эмигрировала в Израиль. (Кстати, сын Венгерова - Самуил - или как он сейчас сам себя называл - Сэм - готовился служить в армии Израиля).
Однако, что-то говорило о том, что вся эта уверенность (скорее - самоуверенность) Венгерова, его холодность, недоступность, - были напускными. Своеобразной защитой от нежелательного проникновения в его внутренний мир. И на самом деле, за демонстрируемой им маской - скрывался слабый, зависимый, тщедушный человечек, который, впрочем, научился (именно научился) скрывать свои истинные чувства, подменяя их теми образами, который он для себя придумал. И уже поэтому, Владимир Сергеевич явно избегал компаний и сборищ, словно опасаясь, что - чем больше народа (с перспективой - у каждого - залезть в душу), - тем более возрастает опасность раскрыться, дать возможность противнику почувствовать его слабину. А значит - и пробить оборону. Показаться слабым и зависимым от кого-то.
А, позволив это одному - нет гарантии, что перед другим удастся продолжать до конца играть свою роль.
Кстати, по разным причинам и Гершензон, и Бурляев, и Венгеров одинаково избегали многочисленных компаний. И для меня, - а я как-то случайно познакомилась со всеми почти одновременно, - было загадкой, почему они все-таки общались между собой. При том, что не просто об общении я говорю; все трое - дружили.
Хотя их дружба со стороны могла показаться какой-то специфической. Еще и потому, что никто из них не собирался допускать кого-то в свой мир. Выставляя при случае барьеры и четко очерчивая границы, через которые переступать не следовало.
Но, если Гершензон был замкнут изначально, сразу, стоило только на него посмотреть, чтобы это понять, а Бурляев тоже был замкнут, но - наполовину, то, глядя на Венгерова - создавалось впечатление его открытости. Он любил пошутить, посмеяться (причем смеялся на удивление заразительным смехом), но: но на этом все и заканчивалось. Стоило только кому-то попытаться приблизиться на большее расстояние, чем ему было отведено - и тотчас же Венгеров "показывал зубы". (Впрочем, людьми Венгеров себя окружал большей частью умными, а потому - все всё понимали, и главное - не обижались).
И все же Венгеров действительно великолепно играл свою роль. Роль этакого недоступного гуру, горестно взирающего на многочисленных учеников. И кстати, это не только метафора. Владимир Сергеевич на самом деле преподавал в институте. То есть, у него "на самом деле" - были ученики. Студенты. Правда, заметим, этот род своей действительности он не рассматривал как основной. Хотя: если он об этом говорил - это совсем не значит: что так оно и было.
Вообще, все, что касалось Венгерова, вполне походило на какую-то загадку. Да он, казалось, и сам старался все делать так, чтобы не только оградить собственную жизнь от каких-нибудь вполне ненужных проникновений, - но и запутать ее до невероятности.
Например, загадкой было - чем он занимался. Точнее, каким образом зарабатывал деньги. Ну, про дядю в Канаде - все знали. И про преподавание энтомологии - знали тоже. Но вот дальше?.. Ведь Владимир Сергеевич был все время занят. Но чем?.. И до поры до времени - это оставалось тайной, которая неизвестно когда раскроется.
::::::::::::::::::::::::::::::::::. Однажды эту самую тайну было раскрыл он сам. Решив вдруг разоткровенничаться и разом выложить все секреты.
Но, словно почувствовав это - запнулся. С опаской - "заметили ли?" - поглядывая на собравшихся приятелей, усиленно делающих вид, что, вроде, "и не слушали они вовсе".
Выждав паузу и продолжая пристально всматриваться в друзей (Гершензон - решил вдруг рассматривать узор собственного носового платка, Бурляев - курил, всматриваясь в дым) - Венгеров словно опомнился и начал бормотать совсем уж ерунду. Что было странно еще и потому, что раньше - никто ничего похожего (такого!) в нем не замечал. Наоборот, - он слыл настоящим умником, с усмешкой обрывая начинавшиеся "откровения" кого бы то ни было, так, что больше подобного желания - ни у кого не возникало.
И вот теперь, попав в схожую ситуацию сам, Венгеров поначалу было даже смутился. А потом почувствовал такую ярость к самому себе, что принялся: обвинять в несуществующих грехах Гершензона (тот казался наиболее доступен, и, по крайней мере, не набрасываться же на себя?!). В один момент (фантазия у него работала "будьте нате") Венгеров нашел что-то, что, впрочем, тут же вызвало чувство вины и раскаяния у Гершензона, и спектакль этот мог продолжаться еще долго, если бы - Бурляев внезапно не вскочил (кресло - упало; журнальный столик - перевернут) и не выбежал, напоследок хлопнув дверью.
Это вызвало, по меньшей мере, удивление у активно переругивавшихся Гершензона и Венгерова; и, пожалуй, этого же и хватило - чтобы заполнить их эмоции (эмоциональная составляющая - "подпитка" скандала) чем-то новым. А старое куда-то ушло. И они - помирились. Дружно начав обсуждать поведение Бурляева.
Не пытаясь по большому счету в чем-то им "помогать", заметим, что Владимир Сергеевич Венгеров был действительно непредсказуем в своем поведении. Его практически невозможно было просчитать. И, казалось, он делал все, чтобы сформировавшийся у других его образ - таким же и оставался. Причем, если он собирался что-либо изменить, то подобную корректировку делал невероятно осторожно. Словно опасаясь сделать ненужный крен в сторону, выбившись из рамок того образа, который, вероятно, для себя он сам и придумал. А вот что касается его непредсказуемости:
Так стереотипов (как бывших так и ныне формируемых) Венгеров не любил. Даже больше - выступал явным противником их. И если кто-то, пытаясь навязать ему свое выстраданное мнение, вдруг начинал использовать шаблоны - Владимир Сергеевич неожиданно принимался саркастически хохотать, а потом - вдруг опомнившись - старался поскорее убраться вон. Остаться одному. Уйти: Впрочем, Гершензон как-то признался (когда в какой-то компании зашла речь о Венгерове), что на его взгляд подобная реакция Владимира Сергеевича - ничто иное, как один из способов защитного механизма психики Венгерова, пытающегося таким вот образом оградить свое сознание от ненужного вмешательства. И как бы кто-то не качал головой (не соглашаясь или соглашаясь), заметим, что подобная точка зрения Гершензона вскоре была принята "на вооружение.
А кто - из наиболее наблюдательных - и мог заметить, что если даже и не соглашаться с Гершензоном полностью, то иным образом объяснить "цинизм" Венгерова - было весьма и весьма затруднительно.
И что тогда это - как не защитная реакция? Ведь иначе Владимир Сергеевич Венгеров - подлец и негодяй. С манией величия и маниакально-садистскими замашками, проявляющимися в непомерном возвеличивании собственной персоны и явном желании доминировать над другими. Кстати, мазохист, - это и тот, кто сам стремится стать зависимым, стать слабым, и таким образом приобщиться к силе, - власти другого. А значит, у потенциальных садистов - всегда будут желающие испытать на себе их влияние. Но вот можно ли это было применить к Венгерову?
Но и любые сомнения по поводу его фигуры - были оправданы.
И происходили они от самой непредсказуемости, точнее - игры в этот образ, Венгерова.


Глава 5

В какой-то момент наши герои решили предпринять поистине беспрецедентное (по крайней мере, раньше ни о чем таком они бы не договорились) решение...

(ПРОДОЛЖЕНИЕ. СМ. В БУМАЖНОЙ ВЕРСИИ)

Скачать роман полностью в формате Word


Email: selinski@mail.ru