Сергей Зелинский
Главная Биография О творчестве Художественная проза Поэзия Песни на мои стихи рассказы Марианны Зелинской Фотоальбом Ссылки
© Все права защищены. Сайт оптимизирован под разрешение экрана 1024 x 768 Pixel.

Назад в оглавление.
Скачать эссе в формате Word

С. Зелинский.<<Ф. Кафка. Чувство вины.>>

Ф. Кафка. Чувство вины. Эссе.




Среди исследований творчества Ф. Кафки различными авторами (а стоит отметить работы Беньямина, Камю, Мараш, Озик, Бланшо, Синеок, Эмриха, Давида, Брода, Рудницкого, Зверева, Кругликова, Старобински, Манна и др.), в какой-то мере упускается одна немаловажная деталь, заметная, на наш взгляд, лишь при психоаналитическом подходе к анализу творчества. Это, -- 'чувство вины'. Чувство вины, которое, на наш взгляд, у Ф. Кафки было не только развито в гиперболической степени, но и, по всей видимости, -- вообще являлось основополагающей и мотивирующей позицией возможности (да и вообще необходимости) творчества. И уже тогда, как раз на это (причем, как на сами причины возникновения чувства вины, так и на следствие подобного развития) следует обратить особое внимание.

Так или иначе,-- это рождающееся (и постоянно поддерживаемое им) чувство вины,-- было некой, если можно так выразиться, объяснительной нитью, связывающей до того, казалось, разрозненные этапы собственной жизни.
И, конечно же, мотивы поведения героев его произведений. Все они: и Йозеф К. ('Процесс'), и К. ('Замок'), и Карл Россман ('Америка'), и Грегор Замза ('Превращение'), да и тот же самый Георг Бендеман ('Приговор')-- не только мучились чувством вины (за какие-то, быть может,-- абстрактные и некогда не существовавшие, но на подсознательном уровне более чем явственные, и уже отсюда становящиеся все более и более осознаваемыми, поступки; хотя, как бы то ни было, ни мотивы, ни, главное,-- ответ на вопрос: 'за что?',-- так никем из них и не был никогда разрешен), но и даже в большей мере, все герои произведений Кафки понимали, что, по всей видимости, расплата (уже наступающая 'на пятки' своей антивеселостью, грустью, тоской и абсурдом возникновения) неминуема.
А раз так, то вслед за приближением ее (и, опять же, осознаванием пока только на уровне подсознания: как нечто, что, по всей видимости, конечно же, должно случится, но вот когда?.. Да и случится ли вообще?..), уже получала все права именно на 'законность' наступления этого чувства. Хотя, заметим, это 'понимало' лишь только сознание (достаточно быстро сдавшее свои позиции, и, может, легко впустившее в себя самое первое зарождение сомнений,-- находящегося доселе исключительно в бессознательном), тогда как подсознание (словно освободившись от груза ответственности), -- уже грозило воспротивиться, столь явному вмешательству.

А потому, и всячески противились осознанию (казалось бы, и ожидаемого ими) чувства вины и Йозеф К. (все пытавшийся 'достучаться' до суда в поисках причин обвинения), и К. (подступающегося с разных сторон к неприступному руководству 'Замка'), и Карл Россман (все чаще и чаще задававшегося вопросом: 'за что?'), и Грегор Замза, даже, казалось бы, уже готовый осознать себя в роли жука. Да и Георг Бендеман, - да самой смерти не сдается в попытке 'убедить' отца: в своей 'лояльности'. Все они, подсознательно, пытались как-то сопротивляться наступлению чувства вины. Хотя, надежда,-- что 'все образуется',-- отпала даже, у безумно любившей Грегора Замзу, его сестры - Греты.

Но тогда уже, почти вслед за появлением чувства вины, должна была наступить (или хотя бы значительно приблизиться) и 'расплата'. А вот этого-то, в полной мере, почти никогда и не происходило. (И даже в 'Процессе', когда вроде бы и совершается правосудие, - но на самом деле это происходит так скорее уже в 'редакторской обработке' Брода; тогда как сам Кафка, вероятно, оставил и банковского клерка К., и читателей, перед размышлением: произойдет ли на самом деле ожидаемый с первых страниц финал,-- т. е. сама смерть, казнь главного героя,-- или ситуация еще может как то разрешиться в иную пользу).
И 'злоключения' Карла Россмана ('Америка'), землемера К. ('Замок'), в том неоконченном варианте, в каком нам оставил эти романы Кафка, - как бы то ни было, но тоже остаются без видимого 'финала'.

Впрочем, если говорить о какой-то 'предрешенности смерти', то, по всей видимости (и это явно бросается в глаза чуть ли не во всех произведениях Кафки, особенно романах), подобный, как в 'Процессе' или 'Приговоре', конец повествования - все же необратим. В своей страшной последовательности -- наступления конца земного бытия. (Хотя иной раз,-- вместо главного героя - смерть принимает, например как офицер в 'Исправительной колонии',-- другой человек).
И уже можно предположить, что подобный финал (смерть), - как бы изначально запрограммирован подсознанием (его содержанием) самого Кафки. Ведь одной из аксиоматических истин является то, что всё (зачастую почти всё) что происходит с героями произведений, так или иначе, берет основу именно в подсознании автора. И только в его бессознательном,-- следует искать нити руководства над тем или иным поступком (в большей мере неосознанной мотивированности его); и тогда уже - само действие, существует как бы независимо от воображения. Ибо на воображение (воображение - как результирующая основа творчества), оказывает непосредственное влияние бессознательное. А корни самого бессознательного,-- следует искать именно в каких-нибудь симптомах (будущих симптомах - будущей болезни), оказавшихся вытесненным (не принятым сознанием) именно в бессознательное.

(Если окунуться еще глубже, то почти так или иначе, мы столкнемся именно с Эдиповым комплексом.
И тогда уже, как раз в самом первом возникновении 'неосознанного инцестуозного желания',-- и в еще большей степени,-- чуть позже, когда приходит какое-то осознание всей чудовищности подобной мысли,-- мы видим начало всех будущих бед и страданий, как самого Кафки, так и героев его произведений. А потому,-- как следствие Эдипова комплекса, -- будет и появление начала 'зарождения' чувства вины, словно моток проволоки, наматывающего на себя остальные мотивы, которые к тому времени, когда ребенок вырастает, превращаются в более тяжкие оковы, от которых совсем и не так то легко,-- а, быть может, и вовсе невозможно,-- избавиться. По крайней мере, Франц Кафка -- вынужден был,-- и жить с ними, и смириться).

И тогда уже понимаешь, что это чувство вины превратилось во что-то необратимо-важное для тебя. Да и 'значит', оно, для тебя несравнимо больше (чем раньше). И в причине 'не избавления' от него - заключено желание. Желание жить с ним. Смириться с его существованием. И уже получается, что ты не можешь от него избавиться,-- лишь потому, что не хочешь. Совсем не хочешь. Хотя можешь пытаться (по крайней мере,-официально, для всех) завуалировать эту попытку 'избавления'. Например, представив за некое, (свое), 'самое сокровенное' желание. Но это только для других. Ибо внутри, в глубине себя, понимаешь,-- что это совсем даже не так.

И тогда уже, Кафка, подсознательно понимая, что вынужден с этим самым чувством вины (вскоре превратившемся и в настоящую вину; вину перед всеми) прожить всю оставшуюся жизнь, ),-- попытался переложить попытку избавления,-- на героев своих произведений. Тем более, что 'вина была страшна и тем, что, и сам срок жизни - может значительно укоротить. (Как помним, в начавшихся болезнях, Кафка просматривал психосоматическую основу).

И 'безутешен' (в итоге) -- в своей 'безрадостной' безуспешности поиска -- землемер К. ('Замок'),-- когда почти (со временем) понимая всю безнадежность попыток попасть в замок,-- все равно не оставляет 'своих намерений' (перебирая 'варианты' и с Фридой, и с Кламмом, и с Амалией и Ольгой, и с Сортини, да и с 'героями' совсем уж меньшего масштаба, как то: Варнава, дубильщик Лаземан, мальчик Ханс Брунсвик). И даже когда, казалось, совсем уже должны быть оставлены все подобные (как оказывается - почти заранее обреченные на неудачу) попытки,-- никак не хочет отказаться от подобного (неосуществимого) желания.
Но ведь мы знаем, что иначе-то, и невозможно. Признать подобное, -- уже для самого Кафки означало бы смириться с 'ненужностью' своего существования (что для него почти означало бы смерть). А потому и Йозеф К., - не хочет соглашаться с затеянным над ним судебным процессом. И почти точно также, как и главный герой другого произведения -- 'Замка', - Йозеф К. не оставляет попыток найти истину.
Попыток, впрочем, таких же безуспешных и заранее обреченных на провал. Потому как, было бы иначе, - знал бы и Кафка как выпутаться из тисков сжимавшего его безумия. Безумия,-- являвшегося почти непреложным следствием чувства вины, которое вызывала и ряд сопутствующей симптоматики, как то: тревожности, беспокойства, неуверенность... страха.

Но он, быть может, и понимая это, - все равно не отказывается от своих 'устремлений'. Даже наоборот,-- пытается подобраться 'к истине' с разных сторон, задействовав и дядю Альберта, и адвоката, и жену мелкого служащего суда, и всех тех 'коммерсантов', 'художников', и т. п., которые (на что еще остается надеяться Йозефу К.?!) как ему кажется, могли бы помочь в поиске 'правды'.
Но в итоге,-- а Кафка это понимал более чем явственно, - никто не сможет помочь разобраться в самом себе. И, наверное, не меньшее потрясение чем 'преданный отцом' Георг Бендеман ('Приговор'),-- испытывает Грегор Замза ('Превращение'), когда испытывает на себе отчуждение (постепенно перерастающее в недовольство и злобу) некогда еще близких и родных ему людей.
(Будем иметь в виду, что, исходя из того, что творчество напрямую зависит от содержания бессознательного,-- где-то в подсознании подобное чувство откладывалось и у Кафки, являясь следствием уже его отношений и с родителями, и с сестрами. А в образе сестры Грегора Замзы - Греты, тогда уже, по всей видимости, можно заметить и любимую - из трех - сестру Франца Кафки - Оттлу).
И тогда уже, тема 'предательства' будет почти всегда встречаться в произведениях Кафки, повторяясь в образе Фриды, помощников землемера К. -- Артура и Иеремия, школьного учителя ('Замок'), Лени, фройляйн Бюрстнер, фрау Грубах ('Процесс'), и, чуть ранее, - у двух бродяг: Робинсона и Деламарша, сенатора и дяди Карла Россмана - Якоба, и даже в большей мере - у фройляйн Клары Поллундер (напомним, что 'Америка', или как было в авторском варианте - 'Пропавший без вести', был первым романом, над которым начал работать Кафка; потом 'Процесс'; потом 'Замок').

И еще о творчестве. Если уж мы затронули тему влияния на творчество бессознательного (а связь между одним и другим не только очевидна, но и более чем вероятна в правоте своего воздействия), то нам, по всей видимости, следует хоть несколько слов сказать и о сублимации.

Напомним, что Фрейд видел в сублимации (и в первую очередь в сублимации в художественное творчество), то 'редкое' качество, проявление которого возможно только в случае, если индивид, по его словам, обладал неким загадочным талантом. Например, литературным дарованием. (Причем, если рассматривать механизмы сублимации, то непосредственное 'включение' их происходит в тот момент, когда вытесненное раннее из сознания - в бессознательное - какое-либо неудовлетворенное желание, -- следствие нереализованного либидо,-- грозит разрастись там,-- в симптом будущего заболевания,-- например, того же невроза,-- и, тем самым, 'вернуться' в сознание неким обходным путем, и в другом статусе. И вот тут как раз, и включаются механизмы сублимации,-- являющейся, не иначе как, одной из защит - наряду с вытеснением, замещением, переносом и т. п. - психики.
И уже тогда, индивид как бы перекладывает начало развивающегося невроза 'на плечи' неожиданно образовавшегося 'помощника', и тем самым проецирует, например, в литературное творчество свой бред, фантазии, страхи, тревоги, волнения, т. е. выплескивая, таким образом, бессознательное. И уже вполне закономерно, что все подобные характеристики -- получают и герои его произведений.
Отсюда можно заметить,-- чем больше сумасшествие фантазии и 'воспаленного' воображения было выражено в бессознательном, чем степень начинавшегося невроза или психопатических состояний была там заметнее и ощутимее, - тем ярче и красочнее очерчены сами персонажи такого автора).

Но тогда уже применимо к Кафке, следует заметить, что (несомненно принадлежа к этим самым, по мнению Фрейда, 'счастливчикам', обладающим даром перекладывать груз начинавшегося у них невроза на других, т. е. наделяя ими героев произведений), он порой страшился этого осознавания (более чем понимая как раз бессознательно), делая периодические (и повторяющиеся) попытки заменить необходимую потребность именно в литературном творчестве - какими-то другими 'вариантами'. Пробуя порой (и, вероятно, как минимум), 'просто не писать'.

Но вот это-то ему как раз и не удавалось. Насколько нам известно (а благодаря 'Дневникам' внутреннее состояние Кафки у нас,-- уж позволим себе эту метафору,-- как бы и на ладони), все (действительно все!) подобные попытки заканчивались еще большим (внезапным, и таким нежелательным) обострением невроза. Невроза, в результате которого Кафка не мог 'ни спать', ни 'бодрствовать', ни читать, ни разговаривать, ни писать, и вообще резко и до боли невероятности своего печального существования, у него вдруг пропадало и вовсе желание жить. И как раз на этот период (период подобных 'экспериментов' с подсознанием), относится всплеск особенно сильной меланхолии и желания смерти. Причем об одном таком замысле самоубийства как-то, (случайно), узнал Брод и донес до сведения Юлии Кафки - матери Франца Кафки, - тем самым, неосознанно, способствуя сближению (но только на миг) матери с сыном.

В итоге, если и не хотел Кафка писать, - то уже и не мог иначе. А ведь, помимо всего, своим литературным творчеством он как бы отдалял от себя (отчасти заглушая его) и чувство вины, которое, (наряду со страхами да кошмарами), было не иначе как следствием того невроза, 'во власти' которого он находился. И уже тогда, именно это 'чувство вины' -- не давало ему возможности остановится. Ибо, лишь только на миг утихала боль осознавания его,-- как вновь (вина) требовало все новых и новых подношений, в виде 'согласованных друг с другом' строк, рождая новые фантазийные пертурбации героев произведений, каждый из которых, теперь не только мучился и страдал (от ощущения виновности в себе), но и всячески искал возможности хоть чем-то искупить 'свою вину'.

Но вот только методами для этого, они пользовались, иной раз, настолько нелепыми (порой -- абсурдными до боли безысходности), что впору было бы и задуматься: а приведет ли это к тому, к чему они стремились?
Землемер К., отчего-то обращает внимание то на (более чем глупую, в сравнении с его интеллектом) Фриду (готовую переспать с любым, представляющим из себя более-менее значительную личность), то на 'зачуханных и ничтожных' сестер Барнабе: Амалию и Ольгу, отвергнутых всей деревней и живущих в своем собственном 'мирке' неудачниц.
А ведь, тогда еще, пожалуй, была возможность для К. задуматься, что не бывает все 'просто так'. И, с одной стороны, в лице Ольги и Амалии, Кафка показал некий 'плачевный итог' тех, кто решил не поддаваться правилам, навязываемым толпой. Но уже с другой стороны,-- именно в образе сестер Барнабе, Кафка предполагал показать и кое-что другое. Например, становится понятно, что, до поры до времени, Амалия соглашалась играть 'по правилам'. По крайней мере, не думала ни о какой конфронтации с односельчанами. Даже наоборот: вполне искренне желала подчиняться этим самым правилам. И тогда уже, быть может, тут таится причина 'всех бед'. Ибо, пока таким, как Амалия, нужно 'затаится', для видимости смешавшись с толпой безликих - и ничтожных по сути - односельчан,-- Амалия выжидает. И, как вроде бы, иной раз даже охотно играет в их 'игры'. Но как только предоставляется возможность возвыситься над ними, Амалия тотчас же решает 'не пропустить момент'. И уже в характерной (для мещанского сословия) манере, начинает 'расталкивать всех остальных руками', желая просунуться 'в окно удачи' первой. Дабы стать невестой (а в перспективе и женой) чиновника, переехать с ним в Замок, и уже оттуда (с недосягаемой для всех деревенских жителей высоты) точно также, как и тупоголовые жены многих 'важных лиц', -- взирать на других 'смертных'. (А образ Амалии, более чем, собирательный. Именно так Кафка показал тех глуповатых особ, которые 'вовремя' успев 'отдаться', - не только 'выгодно' выходят замуж, но и еще пытаются учить, зачастую, таких же недалеких как они, но 'не устроенных' в жизни, -- бывших 'подружек').

Но в том-то и дело, что в своей 'вине' герои произведений Кафки как будто и не спешат признаться.

Йозеф К., так прямо и недоумевает... кто мог инсценировать начавшийся судебный процесс (ему хоть и оставили свободу передвижений, но находился-то он 'под следствием')? И как-то совсем даже ирреально, пытаться искать правды в суде. (Кстати, вот тут как раз и кроется ключ к пониманию 'тайны' -- заложенной в подсознании -- Кафки. Ведь уже, как будто бы, и все члены суда,-- и даже совсем незначительные клерки, да и, как помним, и чуть ли не их жены,-- знают о начавшемся процессе. И даже с вероятностью знают, - именно знают, а не 'догадываются' о его предполагаемом, суд то еще не состоялся, решении. Т. е. -- приговоре. Но вот как бы никто из них,-- за попытками скрываются лишь только попытки,-- не может ни предрешить судьбу Йозефа К., ни - хотя бы - направить его к человеку - по сути, своему же коллеге,-- 'отвечающему' за инсинуацию 'дела'. Дела, которое, заметим, при желании вполне можно и закрыть. Кафка как будто бы сам периодически намекает на 'призрачность' правосудия.
Но вот тут как раз, и кроется начало заретушированной автором разгадки - Франц Кафка, как будто бы, и сам не хочет, не верит в то, что это можно все так просто разрешить. А значит, в какой-то мере, мы должны говорить о нежелательности для самого Кафки, столь быстрого разрешения 'загадочности бытия'. И уже, как таковой, 'ответ' - ему и не нужен. Ведь, почти абсолютно 'все' -- можно 'разложить по полочкам'; и тогда - наряду с открывающейся правдой - будет ясен и очевиден результат).

И, как будто, и землемер К., и Йозеф К., да и тот же Карл Россман с Георгом Бендеманом (и от Грегора Замзы мы словно все время ожидаем того же), уже находятся на пути к цели (а цель - это истина, ответы на поставленные вопросы). Но в момент, когда финал словно и приближается,-- Кафка (словно 'опомнившись'), - вновь до невероятности, 'запутывает' сюжетные нити романа. И уже в отблеске наслаиваемой друг на друга композиции, мы вместе с главными героями, внезапно понимаем, что все действительно (вновь) запуталось до неузнаваемости.

Но вот уже в отличие от героев произведений Кафки (а ни К., ни Йозеф К., ни Карл Россман, ни Грегор Замза - не смиряются, словно не замечая лабиринтного тупика прежних ходов, с маниакальной настойчивостью пытаясь отыскать новые пути, и совсем не замечая, что все их действия служит, не иначе как, лишь только для оправданности самого движения: движения - для движения), мы начинаем понимать, что для Кафки и не может быть иного варианта. И уже здесь, наряду с его неверием в достижение истины,-- скрывается и опасение 'прекращение страданий'. Ибо если только прекратится 'подпитка' его чувства вины, - то уже и исчезнет она, эта самая вина. А значит, все и 'прекратится'.
И уже тогда все это может означать, что, быть может, и жизнь тогда придется строить несколько иначе (в согласии с уже новыми позициями)?
Но как раз подобного, Кафка допустить никак не мог. Да и, вероятно, сидящий в глубине его подсознания страх (рождающий иной раз самые настоящие кошмарные ужасы),-- не позволял ему 'остановится'.

И тогда уже, вынужден был Кафка пускать в новые 'путешествия' своих героев; поддерживая в своем бессознательном огонек чувства вины; именно того чувства вины, с которым теперь не только 'вынужден' был жить, но и уже именно которое, для него, собственно, и означало жизнь.
И, быть может, не было на свете силы, способной заглушить это все разгоравшееся и разгоравшееся пламя. Ибо иначе, означало бы сие, - что 'наконец-то', найден некий универсальный способ. А раз так, - то все грозило бы перейти в иную плоскость (измерения?); что почти неминуемо, для Кафки означало бы -- появлением какой-то новой (и совсем иной, непривычной) природы кошмара. ('Стимулирование', которого, в какой-то мере, выполняло,-- и поддерживало, - 'чувство вины'. От него, кстати, вполне можно и отталкиваться в попытке как неких, порой достаточно абстрактных, интерпретаций, так и, быть может даже в большей мере, разрешения внутриличностного конфликта. Как, впрочем, и конфликта с внешним миром).

И все же, вероятно, Кафка не был бы Кафкой, если бы ежедневно, ежечасно, ежесекундно не 'оправдывал' подобные мучения своих героев - 'правдивостью' своей жизни.
И тогда уже он, словно, совершенно искренне -- сам себя 'загонял в угол'; испытывая на себе (в гораздо еще большей, гиперболической степени) все то, что позже 'получали' (по частицы души каждому) его герои.
А ведь именно чувство вины было нитью, связующей большинство поступков Франца Кафки.
И тогда уже, сама жизнь, - находилась в прямой зависимости от чувства вины.
И, быть может, все случавшиеся с ним неудачи в личной жизни (и в первую очередь, конечно же, отношения с немногочисленными возлюбленными,-- многих из которых могло бы и не быть, если бы все благополучно разрешилось с Фелицией Бауэр), все эти его помолвки и расторжение оных, так или иначе, свидетельствовали лишь о том, что Ф. Кафка, как будто бы, и боялся уж так лишиться:ощущения у себя этого чувства вины.

И уже почти ни при чем здесь было одиночество. Да и что одиночество?! Одиночество было лишь как непреложное следствие... следствие - вины. Ибо, ощущая на себе постоянное давление 'груза ответственности' за совершаемые поступки (и оттого мучаясь от этого еще больше), Кафка, как бы, и не пытался 'выправить' ситуацию; словно опасаясь, что тогда уже (в этом случае), исчезнут причины - вину подкрепляющие. А значит уже, как будто, и не в чем будет себя корить! Но как раз это... это было для Кафки... слишком бы непривычно...

И уже отсюда, почти с большой долей вероятности можно заключить, что Кафка сознательно (или все же вернее - подсознательно, ибо было бы это все только под контролем сознания - и не имело бы оно такой силы, которой располагает бессознательное) провоцировал (всячески вызывая) у себя это чувство вины.
И только тогда, когда все происходило именно так, а не иначе (а производные от осознания вины ощущения начинали 'предъявлять права', оказывая свое неприкаянное воздействие), только тогда, в Кафке заглушались силы, способствующие бунту, борьбе; но сколь призрачно, недолговечно, было такое состояние, - можно судить хотя бы потому, что в поведении и Йозефа К., и К., и даже, несмотря на возраст, Карла Россмана,-- проявляется бросающаяся в глаза (и пугающая своей откровенной не выраженностью) агрессивность. Причем, что еще более удивительно (ведь каждый из нас "просчитывает" предполагаемые модели поведения встречаемых "героев"), те, на кого, казалось, и обращена эта агрессивность, те, которым и Карл Россман (сцена на пароходе, дома у дяди, в отношении периодически случавшихся бунтов с друзьями-бродягами - Робинсоном и Деламаршем), и Йозеф К. (одна из первых встреч с адвокатом, 'диалоги' в здании суда, первая встреча со служителями суда у себя дома, и проч.), и К. (конфликты, особенно первый, на постоялом дворе, в школе, со своими помощниками...) обращают свой гнев (больше похожую на вспышку ярости) - наоборот, как-то странно (непривычно для нас!) реагируют на явный обвинительный взрыв негодование в свой адрес. (Или словно не замечая его, или же вообще, невероятно сникая и уже переживая, раскаиваясь, в том, что могли чем-то вызвать негодование 'главных героев').

И уже как раз тут, в таком 'поведении' этих действующих лиц произведений Кафки, во-первых, проявляется подсознательное убеждение самого Кафки в лживости чиновничьи-бюрократических 'вывертов'; и тем самым, как бы проявляется его бессознательное неверие в разрешимости -- в нужную для него сторону -- происходящих конфликтов. (Словно неким таинственным образом демонстрируется неумелая и неуверенная попытка обмануть 'природу конфликта', нарушив закономерность причинной связи); а во-вторых, Кафка как бы и спешит (после высказанной его героями агрессии) занять уже их же чем-то иным. Словно опасаясь: а вдруг изменится мир? Вдруг обернется в его сторону (неожиданно призная уместность высказанных обвинений)?
И тогда уже, словно бы (невероятная в своей поспешности) появляется новая композиционная картинка. И уже все происходящее,-- заставляет на миг забыть 'о недавнем'.
Ибо вновь, перед нами, какая-нибудь гениально заретушированная символика абсурда, а. окунаясь в мир новых иллюзий,-- мы как будто, окунаемся с головой в ледяную пропасть наслаиваемых друг на друга лабиринтов событий.
И уже начинает казаться, что ничто не сможет нас вывести обратно из этого лабиринта фантазий и подсознательных сновидений 'на яву'!

А, быть может, мы и сами не желаем покидать этот мир?!

Мир фантазий и кошмаров разума!

Мир Кафки, в который он пустил нас,-- попросив 'в замен'... лишь согласия -- с ощущением ирреальности -- происходящего.

И уже один только раз, услышав симфоническую трансцендентальность сюжетных композиционных, и стилистических аккордов произведений Кафки,-- уже и не сможешь так просто выбраться назад, в другой мир.
Словно бы подсознательно понимая, что тебе там не будет хватать именно последовательности (в своей сумбурной значимости) ходов утраченных иллюзий. Но мы, как будто бы, и не против?!...

Зелинский С. А.
22 сентября 04 г.




Скачать эссе в формате Word


Email: selinski@mail.ru